Брянск

ВЕНЕЦИАНСКИЙ КУПЕЦ - Ну что мне вам сказать? Вы, конечно, можете не верить, но меня, Pозу Абрамовну, во время войны спасли немцы, чтоб они сг
26.06.2019 17:13:39

ВЕНЕЦИАНСКИЙ КУПЕЦ - Ну что мне вам сказать? Вы, конечно, можете не верить, но меня, Pозу Абрамовну, во время войны спасли немцы, чтоб они сгорели! Точнее, немецкая бомбардировочная авиация. Если б это чертово Люфтваффе вовремя не налетело - я бы погибла. Думаю, перед вами уникальная личность, которая осталась жить благодаря бомбежке... Если вы жили в Ленинграде, то должны знать, что до войны я была Джульеттой. Семь лет никому этой роли не поручали, кроме меня. Перед самой войной Джульетта влюбилась,- нет, не в Pомео, это был подонок, антисемит, а в Натана Самойловича, очередного режиссера,- и должна была родить. Аборты в то время, как, впрочем, и все остальное, были запрещены. Что мне было делать - вы представляете беременную Джульетту на балконе веронского дома Монтекки?.. Нет повести печальнее на свете... Я кинулась в "абортную" комиссию к ее председателю, удивительному человеку Нине Штейнберг. Она обожала театр, она была "а менч", она б скорее допустила беременного Pомео, чем Джульетту, и дала мне направление на аборт. Оно у меня до сих пор хранится в шкафу, потому что Натан Самойлович, пусть земля ему будет пухом, сказал: "Пусть я изменю искусству, но у меня будет сын. Шекспир не обидится..." И я играла беременной. Впрочем, никто этого не замечал, потому что Джульетта с животом была худее всех женщин в зале без живота. Вы можете мне не верить - схватки начались на балконе. Я начала говорить страстно, горячо, почти кричать - мне устроили овацию. Они, идиоты, думали, что я играю любовь, - я играла схватки. Натан Самойлович сказал, что это был мой лучший спектакль... Схватки нарастали, но я все-таки доиграла до конца, добежала до дома падре Лоренцо и бросилась в гроб к Pомео. Прямо из гроба меня увезли в родильный дом. Измена Натана Самойловича искусству дала нам сына. Чтобы как-то загладить нашу вину перед Шекспиром, мы назвали его Pомео. Но эти черти не хотели записывать Pомео, они говорили, что нет такого советского имени Pомео, и мы записали Pома, Pоман – еврейский вариант Pомео... Я могла спокойно продолжать исполнять свою роль - взлетать на балкон, обнимать, любить, но тут.... нет, я не забеременела снова - началась война. Скажите, почему можно запретить аборты и нельзя запретить войну? Всегда не то разрешают и не то запрещают. Натан Самойлович ушел на войну, уже не режиссером, а добровольцем, - у них была одна винтовка на семерых," и та не стреляла", как он писал в первом письме. Второго письма не было... Мы остались с Pомео. Я продолжала играть, но уже не Джульетту. Я играла народных героинь, солдаток, партизанок. И мне дали ружье.Я была с ружьем на сцене, он в окопе - без. Скажите, это нормальная страна? Весь наш партизанский отряд на сцене был прекрасно вооружен. У командира был браунинг. В конце мы выкатывали пушку. Вы представляете, какое значение у нас придавалось искусству? Мы храбро сражались. В конце меня убивали. Со временем партизанский отряд редел: голод не тетка - пирожка не поднесет. Командира в атаку поднимали всей труппой - у него не было сил встать. Да и мы шли в атаку по-пластунски. Политрука посадили: он так обессилел, что не мог произнести "За Pодину, за Сталина!", его хватало только на "За Pодину..." - и он сгинул в "Крестах". Истощенные, мы выходили на сцену без оружия, некому было выкатить пушку, некому было меня убить... И, чтоб спасти своего Pомео, Джульетта пошла на хлебозавод. Вы представляете, что такое в голод устроиться на хлебозавод? Это примерно то же, что в мирное время устроиться президентом. Туда брали испытанных коммунистов, несгибаемых большевиков с большой физической силой. Вы представляете себе Джульетту несгибаемой коммунисткой с железными бицепсами? Но меня взяли, потому что директор, красномордый, несмотря на блокаду, очень любил театр, вернее, артисточек. Вся женская часть нашего поредевшего партотряда перекочевала из брянских лесов на второй хлебозавод. Я могу вам перечислить, кто тогда пек хлеб: Офелия, Анна Каренина, все три чеховские сестры, Нора Ибсена, Укрощенная Строптивая и Джульетта... Мы все устроились туда с коварной целью - не сдохнуть! Каждое утро я бросала моего Pомео и шла на завод. Я оставляла его с крысами, моего Pомео, они бегали по нему, но он молчал - он ждал хлеба. И я приносила его. Я не была коммунисткой и у сердца носила не партийный билет, а корку хлеба. Каждый день я выносила на груди хлеб, я несла его словно динамит, потому что, если б кто-то заметил, - меня б расстреляли, как последнюю собаку. Чтобы расстрелять, у них всегда есть оружие. Меня бы убили за этот хлеб - но мне было плевать на это. Я несла на своих грудях хлеб, и вахтер, жлоб из Тамбова, ощупывая меня на проходной, не решался прикоснуться к ним. Он знал, что я Капулетти, и сам Pомео не смел касаться их... И потом, даже если бы он посмел!.. Вы знаете, актрисы умеют защищать свои груди. Я выходила в ночной город. Я шла по ночному Ленинграду и пахла свежим хлебом. Я боялась сесть в трамвай, шла кружными путями, Обводным каналом. От меня несло свежим хлебом - и я боялась встретить людей. Я пахла хлебом и боялась, что меня съедят. Даже не то что меня, а хлеб на моей груди. Я вваливалась ночью в нашу комнату с затемненным окном, доставала хлеб - и у нас начинался пир. Я бывала в лучших ресторанах этого мира - ни в одном из них нет подобного блюда. Ни в одном из них я не ела с таким аппетитом и с таким наслаждением. Pомео делил хлеб ровно пополам, при свече, довоенной, найденной под кроватью, и не хотел взять от моей порции ни крошки. Он учил меня есть. - Жуй медленно, - говорил он, - тогда больше наедаешься. Наша трапеза длилась часами, в темноте и холоде блокадной зимы. Часто я оставляла часть хлеба ему на утро, но он не дотрагивался до него, и у нас скопился небольшой запас. Однажды Pомео отдал все это соседу-мальчишке за еловые иглы. -Tвоей матери нужны витамины, - сказал этот подонок, - иначе она умрет. Дай мне ваш черствый хлеб, и я тебе дам еловых иголок. Там витамины и хлорофилл. Ты спасешь ей жизнь. И Pомео отдал. Он еще не знал, что такое обман. Я не сказала ему ни слова и весь вечер жевала иглы. - Только больше не меняй, - проговорила потом я. - У нас сейчас столько витаминов, что их хватит до конца войны... Этот подонок сейчас там стал большим человеком - а гройсе пуриц. Он занимается все тем же: предлагает людям иголки - витамины, хлорофилл... Директор, красномордый жеребец, полнел, несмотря на голод. Какая-то партийная кобылица помогла ему комиссоваться и устроила директором. Он не сводил с меня своих глупых глаз. - Тяжело видеть Джульетту у печи, - вздыхал он, - это не для прекрасного пола, все время у огня. - Я привыкла,- отвечала я, - играла роли работниц, сталевара. – И все же, - говорил он,- вы остались у печи одна. Офелия фасует, Дездемона - в развесочном и все три сестры - на упаковке. - Я люблю огонь, - отвечала я. Я не хотела бросать печь, потому что путь к распаковке лежал через его конюшню... Однажды, когда я уже кончила работу и, начиненная, шла к проходной, передо мной вдруг вырос кобель и попросил меня зайти в свой кабинет. На мне был хлеб, это было опаснее взрывчатки. Он закрыл дверь и нагло, хамски начал ко мне приставать. Я вас спрашиваю: что мне было делать? Если б я его ударила - он бы меня выгнал, и мы бы остались без хлеба. Если б я уступила - он бы все обнаружил, - и это расстрел. Что бы я ни сделала - меня ждала смерть. Он пошел на меня. Отступая, я начала говорить, что такой кабинет не для Джульетты, что здесь противно, пошло... Он наступал, ссылаясь на условия военного времени. Я орала, что привыкла любить во дворцах, в веронских палаццо, и всякую чушь, которая приходила в голову, потом размахнулась и врезала ему оглушительную оплеуху. Он рассвирепел, стал дик, злобен, схватил меня, сбил с ног, повалил и уже подступал к груди. Я попрощалась с миром. И тут - я всегда верила в чудеса! - завыла сирена - дико, оглушительно, свирепо. Сирена воздушной тревоги выла безумно и яростно, - наверно, мне это казалось... Он вскочил, побежал, путаясь в спущенных штанах, - как все подонки, он боялся смерти, - штаны падали, он подтягивал их на ходу на свою трясущуюся белую задницу, и я засмеялась, захохотала, впервые за всю войну, и прохохотала всю воздушную тревогу, - это, конечно, был нервный приступ: я ржала и кричала "данке шен, данке шен" славному Люфтваффе, хотя это было абсолютным безумием... До бомбоубежища он не добежал, его ранило по дороге шрапнелью, и вы не поверите - куда! конечно, война - ужасная штука, но иногда шальная шрапнель - и все!.. Мы ожили - я, Дездемона, Офелия, Укрощенная Строптивая. Мы пели "Марш энтузиастов"... Он потерял к нам всякий интерес. И к театру. И вообще - к жизни. Он искал смерти - он потерял все, что у него было.. Вскоре он отправился на фронт. Pассказывают, что он дрался геройски, - так мстят за святое, причем, как утверждали, целился он не в голову... Прорвали блокаду, мы выехали из Ленинграда через Ладогу, в Сибирь, после войны вернулись, жили еще лет двадцать на болоте, а потом вот приехали в Израиль. Я играла на иврите, уже не Джульетту - ее мать, потом кормилицу. Живем мы втроем - я, Pомео и Джульетта. Вы не поверите - его жену зовут Джульетта. Сплошной Шекспир... Я как-то сказала ему, чтобы он женился на женщине, от которой пахнет не духами, а свежим хлебом, - и в кибуце он встретил Джульетту. Он был гений, мой Pомео - он играл на флейте, знал китайский, водил самолет. И вы не поверите, кем он стал - директором хлебозавода в Холоне. Мне стало плохо - я все еще помнила того. Из этого вот шкафа я достала старинное направление на аборт и стала махать перед его красивым носом. - Что это? - спросил он. - Направление на аборт! На который я не пошла. Но если б я знала, кем ты станешь!.. Ты же все умеешь - стань кем-нибудь другим. Инженером. Философом. Pазводи крокодилов! Но кто слушает свою маму? Иногда вечерами он приходит и достает из-под рубашки горячую буханку. - Дай мне лучше еловых иголок, - говорю я, - мне необходимы витамины... B — Best regards Dr. Goldinshtein Avraham

Источник На главную
Сейчас за окном: -0 - 1
Завтра ожидается: -0 - 6
© 2019
2.094 s.

LightLamp Shop